За что все любят Петербург. Как город из полковой канцелярии превратился в...
polytech
polytech
Статья

За что все любят Петербург

Как город из полковой канцелярии превратился в столицу творческих людей

© russiainphoto.ru

«А может в Питер, и все образуется», «Внутри себя я в Петербурге», «В Петербург переезжают по любви», — сувениры с такими надписями сегодня можно встретить в каждой туристической лавке. Кажется, все обожают Петербург. Но еще в начале ХХ столетия, мысль о том, что можно восхищаться этим городом вовсе не была очевидной, по крайней мере, для его жителей. Как и почему все вдруг полюбили Петербург, причем тут «Мир искусства», градозащита и поэт Антон Дельвиг, объясняет краевед и журналист Алексей Шишкин.

К началу ХХ столетия Петербург – четвертый по населению город земного шара. В 1910 здесь живет два миллиона человек. Причем подавляющее большинство жителей — петербуржцы в первом поколении. Это либо люди, сами перебравшиеся в столицу Империи из иных краев, либо дети таких «понаехавших». В Петербург едут за длинным рублем. Здесь – главные правительственные учреждения, крупнейшие заводы, порт, рынки. Сюда едут все от аристократов до крестьян нечерноземных областей. Последних так и называют «питерщики» - целыми селами они отправляются в Петербург на сезонные заработки, а после возвращаются на деревню почти богачами. И если Москва — «душа России», средоточие национального духа, традиций и славянофильской старины, то Петербург — казенный город с действующими социальными лифтами. И отношение к нему у большинства обитателей сугубо утилитарное.

Конечно, еще не совсем забыты пушкинские строки про «строгий стройный вид» или романтичные признания Александра Дюма-отца: «Ничто на свете, дорогие мои читатели, не поможет вам представить себе июньскую ночь в Санкт-Петербурге». Но то были отзывы начала и середины XIX столетия, а в царствования последних Романовых городу достаются эпитеты куда менее лестные. «Чухонская трясина», «полковая канцелярия», «гнилое болото», «казарменный», «безличный», «чиновничий департамент» — это все о нем.

Только в 1902 году находится человек, рискнувший публично заявить – Петербург красив и достоин любви. Это художник и критик Александр Бенуа, из почти всесильного в столичном художественном мире клана Бенуа. В первом за год номере журнала «Мир искусства» он помещает статью «Живописный Петербург» — фактически манифест влюбленного петербуржца. Автор призывает горожан выйти из рутины будничных дел и посмотреть на город свежим взглядом.

«

Для прежней, большой, доброй, неряшливой, беспорядочной России он все еще и через 200 лет чужой, непонятный и даже ненавистный сержант — не добродушный дядька, а именно солдафон с палкой, но для всякого, кто не захочет слушать недовольный ропот расползшейся старушки… этот сержант превращается в мудрого, страшного, но и пленительного гения, зорко следящего своим светлым, холодным взором за всем тем, что творится на белом свете

»

— провозглашает Бенуа формулу петербургской особости.

Почему именно в этот момент Александр Бенуа обращается к такой теме? Причин сразу несколько. Первая – формальная. Приближается 200-летний юбилей Петербурга, самое время для переоценки созданного за два века. Вторая — экономическая. В городе каждый строительный сезон возводятся десятки новых зданий, растущее население нуждается в жилплощади. Конкуренция заставляет домовладельцев внедрять все новые технические удобства, наперебой украшать фасады, соревнуясь в оригинальности. На этом фоне теряется былая цельность классических ансамблей. Одни старинные здания сносят, другие оказываются в тени монументальных новостроек. Это беспокоит Бенуа и его соратников.

not loaded

Евгений Лансере. Никольский рынок в Петербурге. 1901 год. © Государственная Третьяковская галерея

«

Воздвигаются каше-то огромные дома с "приятными", "роскошными" фасадами, открываются залитые светом магазины, наполненные всякой мишурной дрянью — происходит, словом, что-то неладное, что-то даже прямо неприличное. Несколько лучших сооружений и вовсе исчезли за это время… Дивная решетка Казанского собора исчезла за всякими домишками и лавочками, грандиозная площадь Михайловского замка застроилось безобразнейшими павильонами… ежегодно исчезают целыми десятками прелестные особнячки Александровского и Екатерининского времени, перестраиваются в огромные и роскошные доходные дома или, что еще хуже, только ново отделываются всякой дешевкой, омерзительными лепными "украшениями" .

»

— перечисляет он «градостроительные ошибки» своего времени.

Завершается статья призывом к собратьям живописцам: «Хотелось бы, чтоб художники полюбили Петербург и, освятив, выдвинув его красоту, тем самым спасли его от погибели, остановили варварское искажение его, оградили бы его красоту от посягательства грубых невежд». И, хотя статья вызвала в обществе ожесточенные споры, призыв Бенуа был услышан. Мстислав Добужинский, Евгений Лансере, Анна Остроумова-Лебедева и многие другие принимаются воспевать Петербург в своих работах. Причем, фиксируют они не только парадные виды столицы, но и неочевидную для современников красоту мелких городских деталей и уходящей старины. Сам Бенуа тоже не остается в стороне. В 1904 году «Мир искусства» публикует его иллюстрации к «Медному всаднику». И если «Живописный Петербург» был текстовым манифестом, то это – манифест визуальный.

Вскоре за художниками подтягиваются и архитекторы. В 1907 году они создают «Музей старого Петербурга». Первый директор – все тот же Александр Бенуа. Компанию ему составляют брат Леонтий, строитель «дома Зингера» граф Павел Сюзор, Андрей Оль, Лев Ильин, Николай Рерих и другие. Немалая часть «мирисскусников» тоже входит в совет музея. Музей этот необычный, это не собрание экспонатов, а целая общественная организация. Своей целью она ставит «Фотографирование всех представляющих художественный интерес памятников архитектуры со времени основания С.-Петербурга до середины XIX столетия… Изучение и описание вышеназванных памятников… Охрана тех памятников, которые принадлежат наилучшим мастерам прошлых столетий от уничтожения, переделок и вообще порчи… Забота о том, чтобы памятники поддерживались в должном виде». Так создается первое в истории Петербурга объединение градозащитников. Квартирует музей в доме Павла Сюзора на Кадетской линии, 21.

not loaded

Дом Павла Сюзора на Кадетской линии, 21

Общими усилиями активной части петербургской богемы удается переменить контекст обсуждения петербургской архитектуры, а вместе с тем во многом и отношение к городу вообще. В Петербурге появляются новый тип публицистов — архитектурные критики. Главный из них Георгий Лукомский, младший товарищ Бенуа. Старая петербургская архитектура становится мерилом красоты, для новой горожане не жалеют критических слов.

Как ни странно, после революции новое восхищенно-эстетское восприятие города только укрепляется. Во-первых, после переноса столицы в Москву Петербург-Петроград «консервируется». Частного капитала больше нет, а масштабные государственные проекты реализуются теперь поближе к Кремлю. Во-вторых, город обретает статус «колыбели трех революций». Декорации, в которых они свершились, стараются существенно не менять, и город становится городом-музеем. В-третьих, тон в градостроительстве задают во многом члены совета «Музея старого Петербурга». Скажем, Лев Ильин в 1930-х – главный архитектор Ленинграда, Оль, Фомин и Владимир Щуко – живые классики советского зодчества. Свои взгляды они передают многочисленным ученикам. Возникает своеобразный культ ленинградской старины, а былые соратники Бенуа – его жрецы.

«

Десятки тысяч экскурсантов и туристов ежегодно посещают Ленинград, знакомятся с городом Ленина, с его колоссальными достижениями в промышленности, во всех областях науки и культуры, проявляют огромный интерес к революционно-историческим и художественным памятникам

»

— возвещает путеводитель по советскому Ленинграду от 1934 года.

Упоминание о памятниках архитектуры следует сразу за портретами Ленина и Сталина на форзаце.

Во многом доминирующим остается утвердившийся еще в 1900-х взгляд только на архитектуру XVIII–начала XIX столетия как на ценную. Основная масса зданий последующих эпох расценивается как «малохудожественная» «массовая частновладельческая застройка». И если любовь к основным памятникам петербургской старины фактически зафиксирована на государственном уровне, то основная масса зданий — тысячи доходных домов, долгое время воспринимается лишь фоном для признанных архитектурных монументов.

Изменилось положение дел уже в позднесоветскую эпоху. Немалую роль сыграло неофициально искусство от живописи и фотографии до рок-н-ролла. «Детей проходных дворов» проходные дворы интересовали куда больше, чем Адмиралтейство и Зимний дворец. К концу 1980-х средовой или «краеведческий» подход к сохранению старины выходит на новый уровень. Ценность рядовой застройки, впервые замеченная историком Иваном Гревсом и его учеником Николаем Анциферовым еще в начале ХХ столетия, теперь проговаривается ведущими публицистами.

«

Для образа города, хотелось бы указать на важность рядовой застройки и ее характер. Нельзя нарушать фронт домов, заменяя его микрорайонным типом застройки. Это особенно важно в Петербурге, где типичная уличная застройка XIX в. создает значительную часть облика города. При этом, как в Петербурге, так и в других городах архитектура рядовых домов XIX в. обладает свойством особой «архитектурной уживчивости» — и с домами других эпох, и с выдающимися произведениями архитектуры, которые они окружают

»

— пишет в 1988 академик Дмитрий Лихачев.

not loaded

Дмитрий Лихачев. 1980-е годы © Изображение предоставлено проектом «История России в фотографиях». Фото: МАММ / МДФ

На волне перестроечной либерализации к теме сохранения архитектурного наследства обращаются не только эксперты, но и рядовые горожане. В 1986 году в Ленинграде возникает первая за многие десятилетия негосударственная градозащитная организация – «Группа спасения памятников». Ее активисты, собравшиеся стихийно, начинают с акций в защиту дома Дельвига – здания на Владимирской площади, приговоренного к сносу ради пробивки наклонного новой станции метро. Уже на первом объекте удается добиться успеха – спустя всего три дня после начала выступлений Государственная инспекция охраны памятников объявляет о принципиальном решении сохранить постройку. За этим следуют акции в защиту нескольких домов «Петербурга Достоевского», Муринской церкви св. Екатерины, «Фонтанного дома» и других объектов. Одним из важнейших протестных выступлений ленинградцев в 1987 году становятся акции в защиту гостиницы «Англетер», последнего адреса поэта Есенина.

not loaded

Гостиница «Англетер» на Малой Морской улице, 24

Любовь к Петербургу, укоренившаяся в сознании горожан за каких-то 80 лет, становится фактором политическим. Одновременно миф об «особом» городе распространяется все шире, выходя далеко за пределы самого Ленинграда.

Гигантский вклад в это вносит «важнейшее из искусств» — кино. В 1988 выходит «Господин оформитель» режиссера Олега Тепцова - «первый советский хоррор», а на самом деле символистская драма, в которой Петербург эпохи модерна становится едва ли не ключевым персонажем. За ним следуют «Брат» (1997) и «Про уродов и людей» (1998) Алексея Балабанова, где действие и петербургский фон опять неразделимы. Вслед за «Пушкинским Петербургом» и «Петербургом Достоевского» появляется «Балабановский Петербург», — опасный и очень привлекательный. Работы режиссеров 2000-х чуть размывают мрачный колорит, но добавляют в него романтики («Прогулка» Алексея Учителя, 2003, «Питер FM» Оксаны Бычковой, 2006).

not loaded

Стас Клевак.Без названия. 1997 - 1999. © Изображение предоставлено проектом «История России в фотографиях». Фото: МАММ / МДФ

За столетие полюса меняются, бывшая «полковая канцелярия», казенный и скучный Петербург превращается в город живописной старины, творческих людей, неформальный противовес чиновничьей Москве.