«На нашей родине нет голодных». Почему на советских картинах еды было больше...
polytech
polytech
Статья

«На нашей родине нет голодных»

Почему на советских картинах еды было больше, чем на советских прилавках

Борис Яковлев. «Советские консервы», 1939 год. © Государственная Третьяковская галерея

В соцреализме, синтетическом стиле, возникшем на стыке искусства и пропаганды, существовало целое «кулинарное» течение. На полотнах советских художников 1930-х — 1950-х годов можно встретить изображения пиршеств и ломящихся под грудами снеди столов и прилавков. Хотя большая часть этих произведений создавалась, когда страна переживала свои самые тяжелые и голодные времена. «Большой музей» рассказывает, какие художники занимались пропагандой фальшивого изобилия — и по чьему заказу.

В первые годы после революции с продуктами в стране было особенно сложно — это отразилось и в живописи тех лет. В 1920-е благодаря нэпу ассортимент рынков, продуктовых лавок и меню ресторанов постепенно разрослись. В них вернулись колбасы, выпечка, сладости и даже блюда с французскими названиями, как до революции: рыба тюрбо или каша «а-ля рюсс». Тем не менее, как отмечает искусствовед Светлана Ершова, в этот период художники, как правило, воздерживались от изображения сытных столов, отдавая предпочтение скромным натюрмортам с фруктами.

1932 год был наполнен событиями, определившими развитие советского искусства на десятилетия вперед. Прошла выставка «Художники РСФСР за 15 лет» — первый общесоветский смотр художественных достижений. Был создан Союз художников, а все остальные творческие объединения новая власть упразднила. Завершилась первая пятилетка плановой индустриализации, прошедшая под знаком ударного строительства предприятий тяжелой промышленности.

«На „съезде победителей“ было сказано, что эти задачи выполнены, — комментирует события тех лет научный сотрудник отдела новейших течений Государственной Третьяковской галереи, специалист по советскому искусствознанию 1930–50-х годов Сергей Фофанов. — и [Серго] Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности, передает эстафету дальше — [Анастасу] Микояну, наркому пищевой промышленности. Мол, мы осуществили все свои планы, все там надорвались, и теперь нужно наладить бытовую жизнь людей».

Наладить жизнь советских граждан оказалось важно не только в реальном, но и в символическом поле. В партийной среде начали обсуждать идею художественного метода, тоталитарного по сути, который казался единственно верным для нового общества, — социалистического реализма. В октябре на встрече с писателями в квартире Максима Горького Иосиф Сталин проговорил суть этого метода: «Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может ни заметить, ни показать того, что ведёт её к социализму».

Другими словами, новое искусство должно было, по более позднему определению первого наркома просвещения Анатолия Луначарского, советского человека «подтягивать к будущему».

Первые плоды такой стратегии не заставили себя долго ждать. Например, выходец из «Бубнового валета» Илья Машков в 1936 году написал «Советские хлебы». Это не первое его произведение с изображением выпечки, но самое «громкое» — вся композиция как будто кричит о сокровищах пролетарских булочных.

Современные искусствоведы называют живописца «непревзойденным певцом изобилия», потому что «на его полотнах всегда праздник, независимо от времени и места» — к моменту создания картины на территории советского государства уже несколько лет вновь циркулировали хлебные карточки (впервые они появились в 1928 году). Перед нами, по словам Светланы Ершовой, «витрина, выставочный образец, который очень часто кажется зрителю фальшивым, бутафорским».

Годом ранее, 8 декабря 1935 года, на тот момент малоизвестный 42-летний художник Аркадий Пластов, сын сельского иконописца из местечка Прислониха в Ульяновской области, получил свой первый крупный заказ: написать для выставки «Индустрия Социализма» произведение на тему «Колхозники празднуют хороший урожай».

Масштабная выставка должна была пройти в 1937 году и продемонстрировать обширные достижения народного хозяйства — в том числе с помощью художественных работ. Но из-за гибели Серго Орджоникидзе, главного вдохновителя «Индустрии социализма», выставку отменили. Она открылась лишь двумя годами позже и с меньшим размахом, чем было задумано сначала.

«Колхозный праздник» прославил своего автора: настроение веселых и сытых гуляний, показанных на картине, в точности соответствовало запросу со стороны советской власти. Хотя общий сюжет полотна, сводящий воедино множество сценок и деталей (по отдельности разработанных из натурных эскизов) выглядит как явное «подтягивание» счастливого соцреалистического будущего. Тем временем советская деревня переживала один из самых тяжелых периодов в своей истории: «раскулачивание», коллективизацию, голод.

Впрочем, как и на столь же известном «Колхозном празднике» Сергея Герасимова (также экспонировавшемся на «Индустрии социализма»), на этой картине никто из героев не ест.

«Все читают „жить стало лучше…“ и заносят картину в реестр служебного реализма, соцреализма вопиющей неправды, — писал сын автора «Праздника», живописец и фотограф Николай Пластов. — Хотя задача воспроизведения реально существующего события не ставилась художником, да и не могла быть поставлена за отсутствием такового в реальности. <...> Сотни этюдов, богатейший типаж, собранный художником к этой картине не делает ее более реалистичной, чем пирушки Гальсовских офицеров или „Брак в Кане Галилейской[Паоло] Веронезе».

Помимо двух тысяч художественных произведений, выставленных на «Индустрии социализма» в марте 1939-го, еще полторы сотни работ демонстрировались в июле того же года в Парке Горького отдельным блоком, посвященном пищепрому.

Большой успех имел, например, натюрморт Петра Кончаловского «Мясо, дичь и брюссельская капуста на фоне окна». По мнению некоторых исследователей, благодаря этой работе художник, считавшийся на тот момент чуть ли не опальным формалистом, вдруг оказался «певцом социалистической мичуринско-лысенковской сельскохозяйственной продукции».

По сюжету и исполнительской технике эта работа отсылает к классическому европейскому искусству. «Соцреализм опирался на уже закрепленные историей и временем художественные традиции, — комментирует Мария Мороз, искусствовед и сотрудница выставочного отдела Музея русского импрессионизма. — Например, фламандские натюрморты XVII века, которые показывают изобилие. Как изображалось богатство [у фламандцев]? Стол, который в буквальном смысле ломился от морских гадов, скатов, раковин, рыб».

Правда, натюрморты фламандцев (например, Франца Снейдерса), которым часто подражали художники-соцреалисты, были не только попыткой их заказчиков, местной знати, запечатлеть мечту о «золотом веке», но и напрямую отражали состояние рыночных прилавков Западной Европы XVII века.

Работа Владимира Яковлева «Советские консервы», сегодня входящая в основную экспозицию искусства XX века Третьяковской галереи, также отсылает к европейской классике. При этом картина как будто создана для страниц «Книги о вкусной и здоровой пище» — они и появились на свет одновременно.

Книга о вкусной и здоровой пище. — Москва ; Ленинград : Пищепромиздат, 1965

«Книга о вкусной и здоровой пище»

Популярное советское кулинарное издание, впервые вышедшее в 1939 году, фактически было таким же идеологическим инструментом как и произведения соцреалистического искусства, проецируя в сознание советского обывателя образцовые картины пищевого достатка и даже роскоши.

«Капиталистический мир, с его делением людей на богатых и бедных, на сытых и голодных, беспомощен в разрешении проблемы питания народа. Голод и недоедание – мрачные спутники капитализма. <...> Только в Советском Союзе, в стране победившего социализма, проблема питания, как и все другие проблемы человеческой культуры, успешно разрешается. На нашей родине нет голодных, нет недоедания и нищеты, у гражданина Страны Советов нет тревоги о завтрашнем дне», — гласила одна из вступительных статей книги.

«Очень часто в рассуждениях о Книге наталкиваешься на то, что она фальшива, как и многие произведения соцреализма. Как можно изображать блюда и продукты, которых нет или которые рядовой советский гражданин в обычной жизни не видит, а если видит, то не может себе позволить?» — отмечает культуролог Ирина Глущенко, исследовавшая феномен этого издания. — Особенно показательна статья „В плодоовощном магазине“. Наверное, все фрукты, перечисленные в статье, где-то существовали. Наверное, иногда они где-то продавались. Я даже смутно помню магазин „Дары природы“, где что-то похожее действительно было (впрочем, это воспоминания середины 1960-х). Но вот чтоб так, все вместе...»

«Это популяризация консервов как нового типа еды для нового человека, обеспеченного и сытого, — комментирует Сергей Фофанов. — Такие [в 1930-х] в магазинах продавали, это был самый модный хайтек, задолго до Энди Уорхолла».

Внедряемые советской пропагандой темы изобилия и зажиточности часто входили в противоречие с провозглашенной ей же социалистической аскезой. Пищевой достаток на полотне должен быть очевиден, но не казаться избыточным, вызывающим.

Например, портрет патриарха отечественной литературы Алексея Толстого кисти Петра Кончаловского подвергался критике со стороны властей за то, что трапеза на картине выглядит слишком «буржуазной», что подчеркивает «индивидуальность и духовную независимость персонажа».

Тема привилегированности и особого доступа к еде прослеживается и в произведениях так называемой «банкетной живописи» — на групповых портретах, где выдающиеся люди встречаются у тщательно накрытых столов. Такие картины фиксируют появление новых советских элит, в число которых входили партийная и силовая номенклатура, рабочая верхушка, знаменитые деятели культуры и спорта.

«С конца 1930-х — и особенно после окончания Великой отечественной войны — ключевые сюжеты в советской живописи радикально меняются. Звонкая радость постепенно сменяется разочарованием, меланхолией, — рассказывает Мария Мороз. — Появляются черты того, что уже со второй половины 1950-х годов станет „суровым стилем“. После смерти Сталина в 1953-м это станет новым направлением в искусстве, которое просуществует до начала 1970-х».

Анна Чепайтене