Клоун, пляска, коммунизм: всемирная история страха

Гравюра «Терпение и труд все перетрут: труд неустанный все победил», 1792 год © The Bibliothèque nationale de France

24 января 2020

431

Клоун, пляска, коммунизм: всемирная история страха

Можно подробнее?
эмоции
Средневековье
Европа
США

Текст Сергей Бондаренко

Что это такое — страх? Откуда он появляется и как с ним бороться? Может ли страшное превратиться в последовательный рассказ, набор предметов и художественных образов? «БМ» сходил в канадский Музей страха и этим текстом предпринимает попытку дополнить его экспозицию.

Три ужаса из Канады

«Музей страха и удивления» в небольшом городке Берген в Канаде в 2018 году открыли два брата — Брендан и Джуд Грибель, художник и археолог. Их коллекция — собрание внешне не связанных между собой предметов, найденных на интернет-аукционах и живых блошиных рынках. Как братья решили извечную проблему передачи эмоций через вещи?

Экспозиция их музея разбита на три секции. Первая — это антропоморфные предметы: восковые фигуры, манекены, игрушки, автоматоны (заводные фигуры людей). Эти экспонаты способны вызывать у многих ужас непонятно почему.

Еще в 1978 году японский инженер-робототехник Масахиро Мори обнаружил, что объект, выглядящий или действующий примерно как человек (но не точно так, как настоящий), повергает наблюдателей в беспокойство. Мори назвал это «эффектом зловещей долины» (по тому, как выглядел график записи эмоций в его эксперименте), но объяснить не смог. Возможно, мы подсознательно видим в таких фигурах биологических конкурентов, и чувствуем угрозу, потому что не понимаем, чего от них ждать. Этим эффектом, например, объясняется страх некоторых людей перед клоунами (коулрофобия). К слову, в экспозиции «Музея страха» есть довольно зловещие клоуны.

Вторая секция музея — это предметы, с которыми связаны личные страхи отдельных людей, как правило, пришедшие родом из детства. Посторонним зрителям такие истории понятны, но разделить этот страх с его носителем они, как правило, не способны.

«Страх — это неотъемлемая составляющая детства, — объясняют братья Грибель. — У тебя еще нет знаний о мире, но уже есть воображение. Через его призму любые безобидные предметы обретают мифологические пропорции».

Любые предметы из этой секции должны сопровождаться какой-то конкретной историей. И братья заняты коллекционированием таких историй. После тура по музею с каждым посетителем проводится небольшая разговорная сессия: «На какие игрушки из его детства похожи эти экспонаты?» «Напоминает ли ему что-то из увиденного какую-то собственную затаенную мысль, страх?»

Третья секция — «порталы». Это нейтральные с виду предметы, но, когда ты узнаешь их происхождение, история ужаса разворачивается в воображении сама собой. Вот, скажем: «Шахматы. Сделаны узником камеры смертников. Луизиана, 1970».

«Большой музей» решил дополнить эту классификацию историей массовых страхов разных стран и народов, рассказанной через изображения.

Средневековая Европа: страх прирученный

Средневековье — это эпоха постоянного ожидания гибели: своей собственной, близких или всего человечества. Во время пандемии чумы в 1346-1353 годах Европа лишилась, по разным оценкам, от 30% до 60% населения. Только половина родившихся детей (в лучшем случае) доживала до совершеннолетия. Западная Европа настраивалась на второе пришествие Христа и конец света в 1000 году. Как можно вести нормальную жизнь в такой обстановке?

Французский медиевист Филипп Арьес в книге «Человек перед лицом смерти» называет средневековую смерть «прирученной». В отличие от смерти нового времени, полной умолчаний (с перенесенными на окраины городов кладбищами и моргами, куда родственники сдают тела близких), эта смерть была близкой и понятной. Люди часто покидали этот мир дома, в присутствии священника. Дальнейшая судьба души представлялась достаточно определенной — путешествие в рай, ад или чистилище. Ужас от прихода смерти, неизвестного, «чужого», сглаживался не только верой в загробную жизнь, но и её примирительной ролью «великого уравнителя». Смерть забирает всех: молодых и старых, богатых и бедных, аббата и палача.

Частью механизма приручения смерти было её постоянное присутствие в повседневности, в самых разных обличиях. Вещественное свидетельство этого — «пляска смерти» (danse macabre или Totentanz), аллегорический художественный жанр, популярный при росписи соборов и в книжной иллюстрации. Смерть в этих сюжетах выглядит не зловеще, а, скорее, смешно. Смех освобождает от страха. Все знают, что смерть вездесуща, а танец с ней — не только урок смирения, но и способ бесстрашно показать язык неизбежному.

Французская революция: «Великий страх»

Летом 1789 года парижане захватили Бастилию, главную политическую тюрьму страны, а депутаты Генеральных штатов отказались расходиться и принялись за конституцию. И начался «Великий страх» — период с 19 июля по 6 августа, когда в деревнях разных концов Франции вспыхивали спонтанные вооружённые восстания. Никто толком не мог понять, почему крестьяне берут что под руку придется и идут громить замки своих сеньоров. За выступлениями не было никакой собственной политической программы, у восставших не было ни партий, ни предводителей. Цели погромов тоже зачастую не были ясны: крестьяне не столько грабили аристократические амбары, сколько уничтожали хранящуюся в местных архивах документацию о правах своих сеньоров на землю.

Аграрный историк Жорж Лефевр называет возможным триггером этих событий чувства неуверенности и дезориентации в происходящем, которые охватили крестьян по всей Франции при известиях о волнениях в столице. Кто кого сверг? Что обо всём этом думает король? Не придут ли вновь, пользуясь смутой, коварные англичане?

Чем дальше от Парижа, тем страннее и страшнее могли быть слухи. Не заговор ли всё это? Если «третье сословие» действительно хочет добиться для нас новых свобод, то не ждёт ли нас страшное наказание от разбойников-аристократов?

Для усмирения крестьян Национальная учредительная ассамблея объявила отмену феодального правления и приняла Декларацию прав человека и гражданина. В последующие годы революция захватит всю страну, король будет казнён, в стране начнётся сначала гражданская, а затем и внешние войны.

От Великого страха почти не осталось никаких вещественных свидетельств — только изображения. Вот мы видим эстамп революционного времени: персонажи двух первых сословий, духовенства и аристократии стоят на коленях; а окружающие их демоны берут себе в союзники три смертных греха — зависть, уныние и гнев. Вот другой эстамп: незнакомое чудище бродит где-то неподалеку от нашего дома. Помните про антропоморфные фигуры из канадского «Музея страха» и «эффект зловещей долины»? Здесь такой же пример — пугает непонятное. Очевидцы описывали во многих деревнях одну и ту же картину: постепенное нарастание паники, противоречивые новости от соседей — к ним уже пришли (вот-вот придут) разбойники, нанятые аристократами, крушащие всё на своём пути. «Вооружайтесь!».

США, 1919 год: «Красная угроза»

Секция «детских страхов» из музея братьев Грибель показывает — мы часто боимся того, чего нет. Есть и более масштабная иллюстрация этого тезиса: так была устроена первая «красная угроза» в США, охваченных политическим кризисом большую часть 1918-1919 годов, а в 1920-м ожидавших собственную коммунистическую революцию.

Вдохновением для американских коммунистов служили революции в России и продолжавшаяся в 1918-1919 годах борьба за власть в Германии. Поначалу власти предпринимали попытки уличить левых и анархистов в «чуждом» происхождении — в революционных настроениях обвинялись недавно приехавшие в США иностранцы. Из страны были высланы несколько крупных оппозиционеров — таких, как Эмма Голдман и Луиджи Галлеани. Но ситуация не менялась к лучшему, и правительство с полицией вынуждены были признать: «враг — это мы сами», то есть американцы боятся своих собственных «красных» сограждан.

Американская компартия, когда-то совсем небольшая, насчитывала уже 100 тысяч человек. Эти тысячи никак не могли сравниться ни с демократами, ни с республиканцами (всего в США на тот момент проживало около 105 миллионов человек), но за ними было преимущество «партии нового типа» — активистов, организаторов, агитаторов, сплошь и рядом способных на самопожертвование.

Кульминацией страха стал конец апреля 1920 года. За несколько дней до Первомая генеральный прокурор Александр Палмер объявил о готовящемся в США государственном перевороте: «красные» возьмут власть 1 мая; они проведут серию террористических атак на «отцов нации» и «капитанов бизнеса», массовые беспорядки погрузят Америку в хаос.

В остававшиеся до 1 мая дни страх достиг абсурдных масштабов. Палмер получил в свои руки силы самообороны и полиции, которые перешли на круглосуточное дежурство. В десятках штатов были запрещены абсолютно все флаги красного цвета. Когда в мае не случилось ровным счетом ничего — ни мятежей, ни революций, — страх, казалось, испарился сам собой. В отсутствии предмета страха не осталось и предметов, которые бы могли рассказать эту историю, — только редкие фотографии коммунистических митингов.

Газеты смеялись над прокурором Палмером, обещали скорый закат карьеры всем паникёрам и антикоммунистам. Одним из них был Эдгар Гувер, будущий глава ФБР, после Второй мировой войны ставший одним из борцов с новой «Красной угрозой». Аресты, публичные покаяния, высылки неугодных граждан продолжились, у них лишь появились новые названия — «маккартизм» и Холодная война.

Рассылка

Музеи — не то, чем кажутся
«Большой музей» — просветительский медиапроект о культурном наследии России. Мы находим в музеях, архивах, частных коллекциях редкие материалы и создаём истории на их основе. Оставляйте свой e-mail, чтобы получать еженедельную рассылку. Будет интересно.