День, когда я не умер

Борис Кудояров. Последствия артобстрела Эрмитажа, 1941–1943 годы © Государственный музейно-выставочный центр РОСФОТО

5 февраля 2020

1381

День, когда я не умер

Как жили обычные горожане в блокадном Ленинграде

Можно подробнее?
архивы
блокада
Прожито

Текст Сергей Бондаренко

«Большой музей» совместно с проектом «Прожито» изучил личные дневники жителей осажденного Ленинграда и представляет репортаж из воюющего города.

Блокада Ленинграда продолжалась с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года. За эти 872 дня в городе — от голода и бомбёжек — погибли, по разным оценкам, от 600 тысяч до 1,5 миллионов мирных жителей.

Но блокада — это не только ежедневная смерть, это чрезвычайно сложно устроенная жизнь. Об этом писала исследователь психологии блокадного города, прозаик и историк литературы Лидия Гинзбург (1902–1990), сама пережившая осаду в Ленинграде.

Мы реконструировали события одного дня самого тяжелого, первого года блокады, соединив отрывки из личных дневников ленинградцев, собранных проектом «Прожито» и фрагменты рассказа Гинзбург «День Оттера» — психологической реконструкции мыслей, действий и чувств альтер-эго автора в умирающем городе.

Планы на день

«Иногда идешь на завод и думаешь: «Застанешь ли завод дома?» А идешь домой, думаешь: «Застанешь ли дом дома?» Вот меню на сегодняшний рабочий день:

1) Тревога 11.30, отбой 12.30.

2) Тревога 12.40, отбой 13.20.

3) Тревога 13.50, отбой 14.15.

4) Тревога 15.50, отбой 16.20.

5) Тревога 18.15, отбой 19.15. Немного надоело и мешает работать.

6) Тревога 22.40, отбой 23.00. Тревоги бывают в «плохую» погоду, когда светит солнце и ясное небо. «Хорошая» погода — это когда идет дождь или стоит туман и ничего не видно.

7) Снова тревога 23.35, отбой 24.00.

8) Снова тревога 24.35, отбой — когда спали».

Дневник Константина Мосолова, 37 лет, преподавателя в ремесленном училище №1 при Адмиралтейском заводе

«Удивительная вещь — рационально использованная крайняя несвобода может стать режимом, средством внутреннего разгромождения и высвобождения. Ведь от очень многого мы освободились — от всяческой суеты и болтовни, от множества эрзацев и мистификаций, от эротического препровождения времени, от требований вторых и третьих профессий, от жалящего тщеславия, которое нас гнало туда, где нам вовсе не следовало быть, но где преуспевали наши друзья и сверстники, и это нам не давало покоя. Мы, потерявшие столько времени, — выиграли время. Но мы выиграли несвободное время».

Лидия Гинзбург, «День Оттера»

not loaded

Сергей Шиманский. Ростральная колонна на стрелке Васильевского острова, на горизонте – купол Исаакиевского собора, 1943 год © Мультимедиа арт музей, Москва / Московский дом фотографии

Смех и скука

«Снаряды рвались рядом; в доме № 4, в диспансере, у пожарной части. Все гудело и сыпались осколки и стекла.

„Вот это бьют здорово“, — закричал Котя в прачечной. Он не понимал, что обстрел — это плохо, и ему было немного смешно, особенно смешно ему стало, когда он увидел Г., лежащего в луже на полу прачечной, и А. с женой, сидящих у котла, на полу.

Папа стал в простенке и прижал к себе Котю. Котя не стоял спокойно и все спрашивал папу про стрельбу. „Замолчи, Котя, и так нервы не в порядке“, — крикнул Г. из лужи. После обстрела кто-то завел патефон — „Улыбнись, мой милый, родной“, — у них, наверно, уцелели стекла, и не нужно было чем-нибудь забивать рамы».

Константин Мосолов

«Так вот что это такое — смесь праздности с непрерывностью бессмысленных действий, вытекающих из непрерывности страдания. И скука. Люди думали, что это будет ещё более страшно, но не знали, что это будет так скучно. <...> Ритуальная процедура бомбоубежища».

Лидия Гинзбург

not loaded

Борис Кудояров. Невский проспект, 1941 год © Государственный музейно-выставочный центр РОСФОТО

Город — декорации

«Мимо разрушенных и изуродованных бомбежкой и обстрелом домов с отбитой штукатуркой и забрызганных грязью, как чернилами, стенами, мимо воронок на панелях и мостовых, хрустя осколками стекол под ногами, идут ленинградцы по своим делам. Как миллионы мелких зеркал поблескивают осколки на панелях улиц. Под ногами мешают другие осколки — всех видов и размеров куски зенитных снарядов, напоминая ленинградцам о весело прошедшей ночи».

Константин Мосолов

«Каждодневные маршруты Оттера проходят мимо домов, разбомбленных по-разному. Есть разрезы домов, назойливо напоминающие мейерхольдовскую конструкцию. Разрезы маленьких разноцветных комнат с сохранившейся круглой печью, выкрашенной под цвет стены, с сохранившейся дверью, иногда приоткрытой. Эти аккуратные двери, никуда не ведущие, — странная, страшная бутафория. Разрезы домов демонстрируют систему этажей, тонкие прослойки пола и потолка. Человек с удивлением начинает понимать, что, сидя у себя в комнате, он висит в воздухе, что в самом деле у него над головой, у него под ногами так же висят другие люди».

Лидия Гинзбург

not loaded

Сергей Шиманский. Площадь Урицкого (сейчас — Дворцовая площадь), 1943 год © Мультимедиа арт музей, Москва / Московский дом фотографии

Очереди за продуктами по карточкам

«Приходилось целыми днями дежурить в очереди в магазин, чтобы хоть что-нибудь достать. К четырем часам утра мы шли на улицу и становились в толпу у двери магазина. Когда в 7 утра магазин открывался, вся эта бешеная толпа устремлялась в дверь. Конечно, в этой давке побеждал наиболее сильный и ловкий. Многих давили, калечили, душили в такой толпе, но что поделаешь с голодными людьми, готовыми за кусок хлеба убить человека».

Дневник Розалии Серднак, 18 лет, медсестры в госпитале

«Очередь — собрание людей, обреченных провести известное количество времени в принудительной и бессмысленной праздности, — праздность устраивает человека, только когда она отдых от трудов или когда она заполнена развлечениями. Иначе праздность — страдание (тюрьма, очередь, всякие виды ожидания). <...> На самом деле в психологии очереди заложено такое неудержимое, нервозное и томящее стремление к концу, к внутреннему проталкиванию этого опустошенного времени, которое препятствует всякому занятию».

Лидия Гинзбург

Трамвай

<Весна 1942 года...> «Наконец, после того, как измученные и истощенные, но упорные ленинградцы вычистили свой город от зимней грязи, вновь пошел трамвай. Сколько было радости! Старушки, выжившие в эту зиму, крестились входя в вагон».

Розалия Серднак

«Эта посадка в трамвай — один из самых лучших, подъёмных моментов дня. Это лёгкость, вырванная у враждебного мира. Вернее, дарованная человеку за счёт этого мира. Среди всех упорствующих вещей, ушедших из-под нашей власти. Среди вещей, которые надо двигать и поднимать собственной волей и собственными мышцами, — вдруг одна послушная вещь, элемент комфорта, побеждённый хаос, служащая тебе механическая сила».

Лидия Гинзбург

Обед на работе

«На днях я была свидетелем того, как санитарки вырывали друг у друга посуду из-под пищи. Я отвернулась. Так стало больно. Одна из санитарок — интеллигентная девушка, окончившая 10 классов. Тоненькая, изящная, следящая за собой... — а какое жалкое у нее лицо, когда она в момент питания больных подходит и тихо спрашивает меня:

— Мария Николаевна, ничего не осталось?

С этим вопросом и с видом не то виноватых, не то заговорщиков подходят и все остальные, как сестры, так и санитарки. И я сухо, почти резко отвечаю:

— Нет. — резко потому, что мне их мучительно жаль, но помочь я бессильна и не имею права».

Дневник Марии Воробьёвой, 36 лет, школьной учительницы, осенью-зимой 1941 года — буфетчицы в госпитале

«Суп ещё не трагичен. Во-первых, он не так вкусен и его больше. Иногда удаётся скомбинировать две тарелки супа, и тогда даже бывает момент, когда кажется, что его много, достаточно много, и есть его предстоит достаточно долго. Трагична — каша. Она лежит на подносе в тарелках, пушистой, вязкой массой, с ямкой посередине, залитой десятью граммами тёмно-золотистого жира. Его ещё предстоит размешать ложкой. <...> Мучительно мало».

Лидия Гинзбург

not loaded

Борис Кудояров. Ленинград в 1941–1944 годы © Государственный музейно-выставочный центр РОСФОТО

Вечер дома

«10 вечера. Раздражает радиопередача. Какая-то хвастливая балаганщина. Ведь противник-то все-таки силен, а тут получается, что „шапками закидаем“. Подобные вещи лишь демобилизуют от борьбы с врагом».

Мария Воробьёва

«Не закрывается ни одна дверь…На полу стоит маленькая буржуйка и невероятно дымит, но дает слишком мало тепла. В трещины и щели зимний ветер выдувает последнее тепло и температура в комнате не поднимается выше +2°…Вода в ведре промерзает до дна. В комнате около кухни уже целую неделю лежит мертвая старуха. …И наше терпение истощилось: темным вечером мы вынесли ее на улицу…»

Розалия Серднак

«Зимой хуже всего были вечера, ибо к вечеру уже исчерпывались все возможности еды. Это была развязка дня, и развязка всегда была печальной. В тот период, когда Оттер начал страдать от истощения, он именно к вечеру стал испытывать припадки страха, а в самый острый период — отчаяния».

Лидия Гинзбург

not loaded

Сергей Шиманский. Памятник Екатерине II и Александринский театр, 1943 год © Мультимедиа арт музей, Москва / Московский дом фотографии

Ужин. Кулинарная эротика

«Сегодня у нас стряпают Т. и М. Их стряпня в войну даже богаче, чем бывала у нас в мирное время. Мне больно тяжело смотреть на все это. А от запаха, который идет из кухни, кружится голова… Много хочется сказать, но, как всегда слова потеряны, мысли разбежались выходит все скучно, сухо и постно, как наша теперешняя пища, как жизнь, работа и все, связанное с нею. Когда я, наконец, буду человеком, когда меня перестанет мучить жадность к еде?»

Розалия Серднак

«Эти интеллектуальные кулинары, при всём своём благоприобретённом искусстве, портили свою стряпню именно в силу этого интереса и непрерывной потребности действовать. Они не могли заставить себя оставить готовящееся блюдо в покое. <...> В этой возне, в этом перенесении ценности с конечной цели на промежуточные и подготовительные процессы была специфическая эротика еды, заместившая в обиходе дистрофического человека настоящую эротику».

Лидия Гинзбург

not loaded

Сергей Шиманский. Река Нева, 1943 год © Мультимедиа арт музей, Москва / Московский дом фотографии

Ночь

«Ночь, как день, светит луна. Хорошо бы на время войны погасить луну или разбить ее из дальнобойных, пусть не светит фашистским гадам».

Константин Мосолов

«Ему тепло и удобно. Правда, грязно, но сейчас в затемненной комнате это не видно, и об этом тоже можно не думать. Об этом, в порядке ритуальных мыслей, действий и ощущений, — он подумает завтра утром. Сон быстро надвигается. Тоже по ритуалу он в этот момент отбирает для мыслей что-нибудь утешительное».

Лидия Гинзбург

Благодарим центр изучения эго-документов «Прожито» за помощь в поиске материалов и предоставленные блокадные дневники, центр РОСФОТО и Мультимедиа арт музей за предоставленные изображения.

Рассылка

Музеи — не то, чем кажутся
«Большой музей» — просветительский медиапроект о культурном наследии России. Мы находим в музеях, архивах, частных коллекциях редкие материалы и создаём истории на их основе. Оставляйте свой e-mail, чтобы получать еженедельную рассылку. Будет интересно.